Следующий день был воскресный; утро ясное, и звон колоколов весело прилетал из села через луга и пустоши.
— Голубчик мой, Иван Павлыч, о чем это вы грустите? — ласковым голосом говорила Маша, стараясь отвести руку Василькова, которою он упорно закрывал лицо.
Но рука не повиновалась ее ласке.
— Видите, какие вы здоровенные: и руку ни за что не оттащишь, а еще тоскуете...
Но и к шутке был глух Васильков. Маша села около него.
— Вы, может быть, тоскуете о том, что скоро ехать? Да ведь вы говорили, что недели две еще пробудете. Или вы на меня за что-нибудь сердитесь? Я, ей-Богу...
Васильков отвел руку, и Маша увидела бледное лицо его.
— Что с вами, Иван Павлыч? Вы нездоровы?
— Оставьте меня! Бог с вами! оставьте меня!.. Я завтра еду отсюда. Вещи уложу сегодня с вечера. Мне здесь нечего делать!
Настало молчание.