— Мужика–а? — грустно спросила старуха, подошедшая в эту минуту и пригорюнившаяся у колодезя.
— Мужика, мужика–а? — сердито передразнил ее говоривший парень. — Это так к слову сказалось!… А он, то есть, наймист–та, из мещан был, да гульлив больно, израсходовался! Вот этот, должно, тоже… Того, сказывали, на Кавказе убили.
— Убили–и! Ах ты батюшки–Господи! — прошептала старуха еще грустнее.
— Известное дело, убили! — продолжал лежавший. — Зато как гулял–то! Рубахи какие были… Ситец все французский… В Печоры пришел на ярмарку, начал в деньги играть с мужиками, проиграл три рубля да как закричит вдруг: «Что, говорит, тут в деньги играть! Давайте нам браги да вина… всех угощу! залью, кричит, всех!..» Мужики, известно, рады! Ей–Богу! не знал, просто пес его знает, куда и деньги–то сунуть. Пряников, стручков покупал, малым робяткам бросал! А уж как напился — и пошел плакать… «Прощайте, добрые вы люди, я уж топе–ря на войну на лютую пойду… там и голову свою сложу!» Ей–Богу!
— Ништо, ништо! — твердила, качая головой, старуха.
Параша слышала только начало этого разговора; узнала, кто был этот красивый русый молодчик. Она давно сидела на паперти с молодой, но мрачной бабой, которая была солдатка и вела подчас довольно веселую жизнь, так что мать Параши не раз, при случае, укоряла ее за дружбу с Ульяной, хотя Ульяна была им близкая родственница.
Немного погодя наймист очутился около паперти.
— Вы откудова? — спросил он у мрачной родственницы, опускаясь на землю,
— Мы–то?
— Известно вы! а то кто ж? Эка!..