Докторъ былъ въ большомъ волненіи и долго молчалъ… Потомъ онъ сказалъ отцу:
— Слушай, Полихроніадесъ, сдѣлай ты это доброе дѣло. Видишь, мой другъ, Бакѣевъ не джентльменъ… Если я пойду… Я готовъ… Я жалѣю эту женщину. Но если… если… (Лицо Коэвино налилось кровью.) Если онъ меня не приметъ или приметъ со своими гримасами… Гм! да!.. Гм! да!.. Конечно!.. Можетъ быть… О! о! мой другъ… Тогда!.. Нѣтъ, поди ты! У тебя и нравъ иной, и нервы крѣпче, и ты не былъ въ ссорѣ съ нимъ…
Отецъ пожалъ плечами…
— Какъ итти! И я не близокъ съ нимъ… Что́ значитъ моя защита въ его глазахъ?.. И меня онъ можетъ не принять…
Въ эту минуту я вспомнилъ о словахъ Исаакидеса на порогѣ консульства и съ радостью вызвалъ отца въ другую комнату…
Я передалъ ему тамъ по секрету, что г. Бакѣевъ будетъ его ждать сегодня и что дѣло его почти сдѣлано … Такъ, какъ сказалъ Исаакидесъ.
— Вотъ и попросишь и за женщину, отецъ… Будь живъ и здоровъ… Жалко бѣдную старушку.
Отецъ сначала не хотѣлъ и вѣрить, заставилъ меня еще разъ повторить слова Исаакидеса и, наконецъ, смѣясь сказалъ:
— Какой интриганъ этотъ человѣкъ! Когда такъ, можно пойти…
Турчанку, впрочемъ, успокоить было не легко; она очень огорчилась, когда узнала, что не докторъ пойдетъ, а неизвѣстный ей человѣкъ, мой отецъ. Гайдуша, однако, сумѣла объяснить ей, что докторъ съ этимъ консуломъ не другъ, а будто бы первый другъ ему именно мой отецъ…