Разъ утромъ встали; я сталъ говорить съ Гайдушей объ этихъ затрудненіяхъ (конечно не обо всемъ; о дѣлѣ Исаакидеса и Шерифъ-бея я тогда почти и не зналъ ничего, а только о пожарѣ и о драгоманатѣ, который намъ былъ бы полезенъ). Гайдуша сказала:
— Не бойся, Богъ великъ. Скажи-ка еще разъ пояснѣе, чего хочетъ отецъ?
Я сказалъ съ точностью о греческомъ и турецкомъ подданствѣ, и фирманѣ, и колебаніяхъ паши.
Гайдуша сейчасъ же пошла въ гаремъ Ибрагимъ-бея, зятя паши. Тамъ служила по найму одна арабка, старая пріятельница Гайдуши. Она прежде была рабою другого хозяина, убѣжала отъ него, нуждалась, боялась наказанія, и Гайдуша долго скрывала ее у доктора въ домѣ, кормила и свела потомъ во французское консульство, гдѣ ее приняли подъ защиту и освободили вовсе изъ рабства.
— Я все сдѣлаю, — сказала Гайдуша уходя.
Черезъ два-три часа она возвратилась изъ гарема съ тріумфомъ. Дочь паши взялась попроситъ мужа о признаніи отца драгоманомъ безъ обозначенія подданства въ бумагѣ.
Отецъ отдыхалъ, когда она принесла эту радостную вѣсть. Но мы съ докторомъ посадили энергичную хромушку и заставили подробно разсказывать, какъ она это дѣло обдѣлала. И она разсказала намъ все.
— Я взяла цѣлый узелъ тѣхъ маленькихъ апельсиновъ, которые намъ прислали изъ Корфу. Потомъ зашла въ англійское консульство и отъ имени доктора попросила у самого консула большой букетъ лучшихъ его цвѣтовъ. Онъ велѣлъ мнѣ нарвать, сколько хочу. Оттуда я пошла прямо на кухню къ своей арабкѣ. Она мнѣ очень обрадовалась. Я отдала ей букетъ и апельсины и сказала: «Эти фрукты, которые намъ присланы издалека и зовутся мандаринами, докторъ Коэвино посылаетъ съ большими поклонами Ибрагиму-эффенди. Цвѣты также онъ посылаетъ ему, какъ рѣдкость въ это время года и потому, что бей любитъ все прекрасное».
— Браво, браво! — кричалъ докторъ и рукоплескалъ ей.
Гайдуша продолжала: