Я бѣднаго и добраго старика этого душевно полюбилъ и, думая о немъ и теперь, когда уже его давно нѣтъ на свѣтѣ, нерѣдко повторяю то, въ чемъ сознаются въ минуту искренности и примиренія всѣ немусульманскіе жители Турціи, что «ужъ добрѣе добраго турка не найти человѣка на свѣтѣ!»
Онъ и мнѣ, и Аристиду радъ былъ всегда, какъ бы собственнымъ дѣтямъ своимъ, какъ роднымъ братьямъ своего обожаемаго Джемиля.
Онъ встрѣчалъ нась и трясясь, и смѣясь, и восклицая: «Добро пожаловать! Милости просимъ! Счастливаго утра вамъ!» Меня всегда потреплетъ по щекѣ рукой и заговоритъ иногда опять о «кипарисѣ» или начнетъ возвышенно декламировать по-турецки:
«Однажды я былъ огорченъ и спряталъ голову мою въ воротникъ моей одежды. Но внезапно принесся изъ степи вѣтеръ, напоенный благоуханіями рая… Я взглянулъ и увидалъ предъ собою щеку, подобную слоновой кости, обдѣланной въ драгоцѣнное черное дерево юныхъ кудрей»…
Такія онъ вещи мнѣ говорилъ, и мы всѣ смѣялись, слушая его; а съ Аристидомъ онъ обращался иначе. Привѣтствуя его, онъ сжималъ свой слабый старческій кулакъ, чтобъ изобразить его силу и отвагу, и говорилъ по-гречески: « Нна! паликаръ! Бобо47! человѣкъ! бобо!» Или, указывая мнѣ на него, съ отеческою радостью восклицалъ: «Что́ намъ съ нимъ дѣлать? Дели-Канлы! Бѣшеная юная кровь!»
Аристидъ начальствовалъ надъ нами; у него было гораздо больше опытности, чѣмъ у насъ съ Джемилемъ, и потому во всѣхъ увеселеніяхъ и шалостяхъ и предпріятіяхъ онъ предводилъ, а я, и еще больше Джемиль, повиновались ему. Я говорю — особенно Джемиль. Если случалось, что Джемиль чего-нибудь не хотѣлъ или на что-нибудь не соглашался, Аристидъ упрашивалъ его ласковыми словами: «Ага ты мой прекрасный! паликаръ ты мой! кипарисъ ты! апельсинъ ты! лимонъ ты мой!..» И лѣнивый Джемиль, потягиваясь и зѣвая, соглашался. Иногда, когда онъ уже очень упорствовалъ, то Аристидъ, махая на него прямо рукой, называлъ его безъ страха и совѣсти: «Э! ты старая турецкая дрянь!» или, напротивъ того, молча бралъ его обѣими руками за его свѣжія полныя щечки и говорилъ: «Поди сюда, дитя мое!» и цѣловалъ его въ губы и въ глаза. Тогда Джемиль шелъ за нимъ покорно, какъ идетъ за хозяиномъ раскрашенный весною ягненокъ. Я дивился этой дружбѣ и смѣлости, съ которою Аристидъ бранилъ Джемиля. Но Аристидъ однажды отвѣчалъ мнѣ:
— Ты бѣдный турко-райя и потому боишься. А я грекъ свободнаго королевства! Кого мнѣ бояться? А кто меня обидитъ, для того вотъ что́ готово… И нагнувшись онъ досталъ изъ сапога своего складной широкій и преострый ножъ.
— Смѣлый же ты, молодецъ! — сказалъ я, вздыхая и завидуя. Отъ времени до времени, послѣ прилежныхъ занятій, мнѣ было очень весело видѣться съ Аристидомъ и Джемилемъ. Джемиль хотя былъ и не уменъ, и не разговорчивъ, но всегда радъ былъ меня видѣть, уводилъ меня къ отцу и угощалъ въ изобиліи всякими сладостями, кофеемъ и табакомъ, на который денегъ у меня еще не было; что касается до Аристида, то устоять противъ него, когда онъ былъ ласковъ или веселъ, было очень трудно. Многое впрочемъ не нравилось мнѣ въ шалостяхъ и во вкусахъ его; часто они были вовсе не дѣтскіе и не невинные; совсѣмъ другого рода, непохожіе ни на « айенъ-гайенъ », ни на бумажныя трубочки Джемиля. Разъ Аристидъ взялъ съ собою на гулянье, которое было за городомъ въ праздникъ, нитки и иголку и сшилъ тихонько въ тѣснотѣ платья двумъ небогатымъ женщинамъ; онѣ хотѣли разойтись; платье у одной разодралось. Женщины начали кричать и ссориться; мужья и знакомые вступились. Заптіе подошли унимать. Я отъ страха и стыда сидѣлъ полумертвый и такъ и ждалъ, что насъ съ Аристидомъ изобьютъ или схватятъ и отведутъ къ пашѣ; а онъ сидѣлъ около меня на камнѣ спокойно и смотрѣлъ равнодушно и только мнѣ шепталъ: «молчи! молчи!»
Нищаго обругать, старуху на улицѣ толкнуть, товарища въ училищѣ прибить, дѣвушкѣ, проходя мимо, сказать непристойность, — все это нравилось Аристиду. Джемиль самъ ничего, ни худого, ни хорошаго, ни вреднаго, ни забавнаго, выдумать не могъ, но всѣмъ дурнымъ поступкамъ Аристида онъ смѣялся и радовался отъ души и говорилъ только: «Аманъ! аманъ! Смотри, смотри, что́ онъ дѣлаетъ!» И прыгалъ и рукоплескалъ тогда отъ восторга.
Меня же все это очень огорчало и безпокоило мою совѣсть; я нерѣдко уходилъ отъ нихъ съ досадой или укорялъ ихъ, напоминая, что это грѣхъ, что это жалко или страшно.