Мадамъ Арванитаки хотя и прожила уже около десяти лѣтъ въ Янинѣ и одѣвалась по-янински въ очень широкое и короткое платье на огромномъ кринолинѣ, изъ-подъ котораго были видны изрѣдка цвѣтныя турецкія шальвары, хотя носила расшитый цвѣтной, узенькій платочекъ, прикрѣпленный лишь на одной сторонѣ головы, но и взглядъ ея былъ пламенный, и походка иная, и рѣчь, какъ сказать, гораздо болѣе смѣлая и занимательная, чѣмъ у другихъ дамъ.
Даже одна пустая вещь… У насъ есть одинъ обычай: когда на вопросъ о здоровѣ знакомый отвѣтитъ, что онъ самъ нездоровъ, или жена его, или сынъ, или кто-нибудь близкій, то приличіе требуетъ сказать непремѣнно: «Мнѣ это очень непріятно…» Нельзя воскликнуть: «Ахъ! Что́ такое? Что́ у васъ?.. Какое горе!.. Боже!..» Это можно, но послѣ, а прежде сказать надо: «мнѣ это непріятно», хотя бы и небрежно, и улыбаясь, и холодно, изображая на лицѣ своемъ «что́ мнѣ, братъ, до тебя за дѣло!» Но сказать нужно… Оно какъ-то само и не подумавъ говорится. И точно, всѣ янинскія дамы, всѣхъ классовъ общества, и богатыя, и бѣдныя, и безграмотныя, и въ лучшей школѣ обученныя говорятъ это привѣтствіе точно такимъ же тономъ, какимъ бы онѣ сказали вамъ: «сегодня вторникъ, а не среда!» Только одна мадамъ Арванитаки умѣла придать сожалѣнію своему въ подобныхъ случаяхъ какую-то живую и пріятную театральность: «Боже мой! Ваша жена? Ваша жена нездорова? Почему? Чѣмъ? Какъ мнѣ это непріятно! Какъ мнѣ жаль… Повѣрьте! Такая молодая, милая!.. Еще недавно она какъ юный ангелъ шла по улицѣ!.. Что́ съ ней! Что́ съ ней!» И человѣку пріятно было слышать эти восклицанія даже и тогда, когда онъ могъ сомнѣваться въ ихъ искренности.
У мадамъ Арванитаки были двѣ маленькія дочери; она занималась ими; но можетъ быть ей все-таки было дома очень скучно.
Постоянныхъ гульбищъ общественныхъ, баловъ, театровъ у насъ нѣтъ; въ домахъ другъ друга посѣщаютъ рѣдко… Самъ Арванитаки былъ, какъ я уже сказалъ, и тогда не молодъ, гораздо старше жены; сѣдой, въ очкахъ, всегда съ табакеркой, смирный, простодушный, весь погруженный въ чтеніе и задумчивость, собою неприглядный, низенькій. Когда я позднѣе сталъ встрѣчать больше людей разныхъ націй и разнороднаго воспитанія, я всегда, вспоминая о скромномъ, честномъ, ученомъ и безхитростномъ Арванитаки, находилъ, что онъ больше похожъ на германскаго профессора, чѣмъ на грека; видно было, что долгая жизнь въ Германіи пришлась вполнѣ ему по природѣ. Греческаго въ немъ было только имя, языкъ и, конечно, то сильное патріотическое чувство, которое есть стихія всякой греческой души! Сверхъ своихъ серьезныхъ медицинскихъ познаній Арванитаки былъ замѣчательный теологъ и зналъ отлично каноническое право. Онъ былъ одинъ изъ тѣхъ почтенныхъ грековъ, которые, не пренебрегая полудикою своею родиной, возвращаются домой изъ Европы, съ большимъ запасомъ знаній и потомъ живутъ у насъ по-нашему въ однообразномъ трудѣ и честной неизвѣстности.
Итакъ черноокая мадамъ Арванитаки тосковала; она сверхъ того болѣла чѣмъ-то и доктору Коэвино довѣряла больше чѣмъ мужу. Людямъ очень близкимъ она и сознавалась въ этомъ, говоря съ улыбкой: «Я очень уважаю господина Арванитаки, и всѣ считаютъ его очень знающимъ врачомъ; но что́ жъ мнѣ дѣлать! У него нѣтъ той божественной искры въ умѣ, которая есть у этого безумнаго Коэвино». И въ этомъ она была права. Когда Коэвино хотѣлъ, онъ былъ врачъ превосходный, находчивый, изобрѣтательный, внимательный. Онъ часто посѣщалъ домъ скромнаго Арванитаки, подолгу просиживалъ, особенно въ тѣ часы, когда старикъ старательно обходилъ своихъ больныхъ; онъ разсказывалъ женѣ его о томъ, что́ дѣлала Франческа да-Римини, или о томъ, что на Марсѣ есть атмосфера и океанъ, а на Лунѣ вѣроятно нѣтъ.
Человѣку впечатлительному съ Коэвино могло быть иногда томительно и даже пожалуй и страшно отъ чрезмѣрной быстроты и силы его душевныхъ измѣненій, вспышекъ гнѣва и восторговъ, необдуманной смѣлости и самаго ребяческаго малодушія и страха… Но скучать съ нимъ было трудно.
Такимъ образомъ посѣщая часто мадамъ Арванитаки и врачуя ее, Коэвино вмѣстѣ съ тѣмъ и развлекалъ ее много. Она очень дорожила его обществомъ.
Однажды она созналась ему, что смолоду умѣла писать стихи, отыскала тетрадку и подарила ему на память слѣдующее свое стихотвореніе:
Въ часъ поздній, вечерній,
Когда выхожу я