Я пошелъ домой, поправляя на себѣ одежду со слезами на глазахъ. Лицо мое было исцарапано, и бокъ очень сильно болѣлъ. Когда я пришелъ домой, онъ весь былъ красный, и послѣ того еще долго не могла сойти чернота отъ крѣпкаго ушиба.
VII.
Я шелъ домой, пылая мщеніемъ. Не боль одна, не воспоминаніе о страхѣ за жизнь мою, который я испыталъ, когда этотъ сильный конюхъ повалилъ меня на мостовую; нѣтъ, гордость моя, мое самолюбіе было глубоко оскорблено… Какъ! меня, который считалъ себя сыномъ архонтскимъ, меня любимаго и единственнаго сына загорскаго торговца, эмпора58, меня, котораго самъ господинъ Благовъ удостоивалъ брать благоухающею рукою своей за плечо и съ которымъ онъ дружески шутилъ въ Загорахъ… меня избилъ на улицѣ безграмотный варваръ, обрѣзанный турокъ, оборванный и вонючій конюхъ… Какъ защититься?.. Какъ отомстить ему? Какъ преувеличить даже мои страданія, чтобъ его наказали строго?.. Въ волненіи моемъ, въ смятеніи и гнѣвѣ я вдругъ забылъ обо всемъ, что́ могло меня утѣшить и ободрить… Я забылъ о томъ, что я потерпѣлъ побои и оскорбленія во имя Христа, заботясь о спасеніи души человѣческой; я забылъ и о русскомъ флагѣ, котораго тѣнь и меня хоть немного осѣняетъ, ибо хотя я самъ не что́ иное, какъ жалкій райя, но отецъ мой теперь драгоманъ русскій и уравненъ временно въ правахъ со счастливыми подданными того великаго православнаго Самодержца, котораго сіяющій портретъ грозно красуется въ черкесской одеждѣ на стѣнѣ нашего загорскаго жилища!.. Я обо всемъ этомъ забылъ и, думая лишь о боли въ груди и спинѣ, сокрушаясь только о стыдѣ моемъ и безсиліи, пришелъ домой къ отцу Арсенію и, сѣвъ въ кухнѣ у параманы, горько заплакалъ…
Когда добрая женщина эта съ участіемъ спросила, что́ со мной, я показалъ ей царапины на лицѣ моемъ, молча снялъ одежду и показалъ ей знаки на тѣлѣ и, закрывъ лицо руками, снова заплакалъ.
На политическія дѣла у насъ всѣ люди смышлены и всѣ понимаютъ ихъ съ быстротою молніи… Парамана тотчасъ же сказала:
— Раздѣнься, ложись скорѣе въ постель; задавятъ русскіе турокъ за это дѣло… Будь покоенъ… Только ты больше стони и жалуйся, а я сейчасъ пойду въ консульство.
И, накинувъ платокъ, тотчасъ ушла. Не прошло и получаса, какъ моя комната была полна людей. Отецъ Арсеній сидѣлъ около моего изголовья и твердилъ: «За Христа, святую вѣру ты понесъ это, за Христа»… И смѣялся, и веселился, и бороду свою знаменитую гладилъ. Маноли стоялъ, опершись на саблю, и, приподнимая усы, бранилъ турокъ и называлъ ихъ «необразованные звѣри». Парамана вздыхала, пригорюнившись у моихъ ногъ; скоро и докторъ Коэвино взошелъ, сверкая глазами и никому не кланяясь и ни на кого не глядя, весь преданный наукѣ и дружбѣ ко мнѣ, склонился надо мной заботливо и ощупалъ мой пульсъ.
Бостанджи-Оглу и тотъ пришелъ, и тотъ былъ внимателенъ и повторялъ: «Видите, видите! Не перерѣзать ли надо всю эту агарянскую сволочь?»
Сосѣди нѣкоторые пришли; даже дѣти чужія набѣжали въ отворенныя двери, потому что внучата отца Арсенія извѣстили ихъ о томъ, что турки «убили нашего Одиссея».
Наконецъ и самъ господинъ Бакѣевъ показался въ дверяхъ; всѣ встали и разступились передъ нимъ. Отецъ Арсеній спѣшилъ очистить ему мѣсто около меня; онъ первый поклонился доктору и спросилъ его, опасны ли побои для моего здоровья… Коэвино сказалъ, что они ничуть не опасны, но что если хотятъ дать дѣлу законный ходъ, то лучше послать за другимъ докторомъ, который состоитъ на турецкой службѣ, чтобъ онъ освидѣтельствовалъ меня скорѣе, пока всѣ знаки свѣжи…