Маноли взглянулъ на меня съ почтеніемъ и сказалъ, что я хоть и юнъ, но много грамотнѣе и ученѣе его, онъ къ тому же аскеръ, воинъ-человѣкъ, а я сынъ купца, человѣка политическаго, и могу это все видѣть тоньше и дальше его…
— И еще, — прибавилъ онъ съ любовью, — васъ, загорцевъ всѣхъ, это извѣстно, самъ дьяволъ соткалъ и выткалъ…
Увы! Мнѣ очень скоро суждено было убѣдиться, что Маноли былъ правѣе меня, объясняя все это просто: «высокое искусство!»
Очень скоро суждено мнѣ было смириться, сознавъ, что если я былъ грамотнѣе и ученѣе каваса, то во многомъ онъ былъ несравненно болѣе моего тѣмъ, что́ нынче зовутъ развитой человѣкъ…
— Оставь теперь политику! — воскликнулъ онъ потомъ; — я тебѣ покажу еще одно зрѣлище… Поди сюда!
Онъ отвелъ меня въ другую, небольшую комнату, которая была рядомъ съ кабинетомъ. Въ ней остановился я тотчасъ же предъ чѣмъ-то подобнымъ престолу церковному; это былъ какъ бы драпированный кисеей столикъ.
— Что́ за вещь!.. Какъ престолъ церковный! — воскликнулъ я.
— Развѣ не видишь зеркала? — сказалъ Маноли, — это туалетъ эффенди…
Въ самомъ дѣлѣ, на туалетѣ стояло довольно большое зеркало въ серебряной оправѣ, стояли духи, разные ножички, щеточки и, между прочимъ, каучуковая какая-то вещица, какъ пузырь со стклянкой и трубочкой… Маноли взялъ ее и вдругъ началъ пожимать что-то, опрыскивая меня всего тончайшею пылью благоуханія…
— Вотъ это вещи! — говорилъ я. — Вотъ это жизнь!