Маноли съ такимъ жаромъ изобразилъ прическу ханумы, ея сброшенное назадъ покрывало и пунцовое платье съ букетами (во всю мою руку букеты! показывалъ онъ), что я какъ живую воображалъ ее на пустомъ теперь диванѣ, съ улыбкой облокотившуюся на столъ.
— Что́ жъ ты видѣлъ? — спросилъ я въ волненіи, почти въ ужасѣ.
— Ничего! Сидѣла она съ ногами на этомъ диванѣ передъ столомъ, вотъ такъ опершись на руку, и смѣялась, и говорила что-то. А эффенди передъ нею качался въ креслѣ и улыбался, слушая ее. Потомъ онъ всталъ, налилъ изъ графина воды, взялъ варенья и все подалъ ей на подносѣ… И опятъ сѣлъ…
— Самъ подалъ? Самъ? — воскликнулъ я.
— Да! самъ подалъ. Мои глаза это видѣли. А что́ они говорили — не знаю. Они говорили очень чисто по-турецки, какъ бы по-эллински64.
— Ахъ, жаль мнѣ это! — сказалъ я печально. — Вѣдь это грѣхъ большой… Зачѣмъ бы ему такъ поступать, Благову!
— Пусть грѣхъ! — возразилъ Маноли, — однако все-таки и это какъ бы тріумфъ для нашихъ, турка одного лишняго рогоносцемъ сдѣлать! Все же наше паликарство, а не ихнее! Слышалъ ты это, море́ Одиссей мой!
Однако это объясненіе легкомысленнаго капитана Маноли не удовлетворило и не успокоило меня.
Моя полуволшебная, но чистая и строгая картина консульской жизни помрачилась на нѣсколько времени чѣмъ-то непріятнымъ и страшнымъ. И стало жаль мнѣ Благова, какъ будто я узналъ навѣрное, что смерть его будетъ лютѣе, какъ смерть грѣшника и закоснѣлаго въ грѣхѣ человѣка. И сталъ онъ передъ моими собственными очами не такъ недосягаемъ, не такъ возвышенъ надъ всѣмъ окружающимъ и его и меня. «Нейдетъ, — говорилъ я самъ себѣ, уходя домой къ отцу Арсенію, — нейдетъ ему это… Онъ не Куско-бей…»
Да! я думалъ такъ. И тогда яснѣе прежняго и значительнѣе представились мнѣ слова отцовскія, прощальныя его слова въ хану, когда онъ уѣзжалъ въ Тульчу: «Если есть у тебя разумъ, то связей не бросай, ходи въ хорошіе дома, бери полезные въ нихъ примѣры образованности и благородства, а что́ твоему возрасту непристойно и что́ несообразно со строгою нравственностью добраго православнаго, отъ того устраняйся. Вотъ тебѣ мое слово отеческое! Я сказалъ, а ты это помни!»