— Опять въ него бѣсъ вселился?..
Бостанджи-Оглу былъ очень оскорбленъ и сказалъ мнѣ и Ставри:
— Не самъ ли онъ подлый человѣкъ? За что́ онъ меня такъ оскорбилъ? Хочетъ, чтобъ я его вровень съ господиномъ Благовымъ ставилъ. Развѣ что такъ… а? Погоди ты, я тебя заставлю у себя просить прощенія… Консулъ у насъ справедливый. Развѣ онъ позволитъ всякому оскорблять его чиновниковъ въ канцеляріи, и тогда еще, когда они его честь и достоинство защищаютъ!.. Будетъ этому Коэвино анаѳемскому отъ Благова! Посмотри, Одиссей…
Въ это время консулы окончили свой визитъ и ушли, и Бакѣевъ спѣшно сошелъ къ намъ внизъ въ канцелярію и принесъ нѣсколько бумагъ. Онъ былъ гораздо веселѣе прежняго.
— Консулъ велѣлъ сейчасъ переписать вотъ это, — сказалъ онъ, показывая бумагу Бостанджи-Оглу. — Надо намъ поскорѣй успѣть… Не можетъ ли и Одиссей помочь?
Почеркъ у меня былъ твердый, крупный и красивый. Съ французскаго я списывать уже могъ почти безъ ошибокъ, если черновая рукопись была разборчива. Я всталъ и написалъ для примѣра одну строку.
Г. Бакѣевъ воскликнулъ:
— Да это превосходно! Вы лучше меня пишете… Садитесь… Вотъ вамъ все… Эти два циркуляра спишите…
Никогда я не видалъ Бакѣева такимъ оживленнымъ или взволнованнымъ; онъ подалъ намъ съ Бостанджи-Оглу черновыя; себѣ оставилъ самую большую бумагу и хотѣлъ было писать, но вдругъ остановился и сказалъ:
— Нѣтъ! подождите, надо вамъ прочесть, что́ monsieur Благовъ пишетъ этому Бреше… Слушайте!