— Богъ вамъ проститъ, докторъ; другой разъ не надо оскорблять такъ бѣднаго человѣка, который въ зависимости тяжкимъ трудомъ пріобрѣтаетъ себѣ хлѣбъ и который поэтому не въ силахъ самъ себя защищать.
Коэвино покраснѣлъ, застыдился, на глазахъ его показались слезы. Онъ помолчалъ, потомъ ушелъ наверхъ дожидаться Благова… и не болѣе, какъ минутъ черезъ пять уже весь обширный конакъ Шерифъ-бея былъ наполненъ его радостньмъ воплемъ и хохотомъ, и потолокъ надъ нашей канцеляріей дрожалъ отъ его топота и прыжковъ. Онъ вѣрно разсказывалъ Кольйо или садовнику, который топилъ тамъ печи, о своей побѣдѣ надъ Куско-беемъ.
По уходѣ доктора наверхъ, у насъ съ Бостанджи-Оглу начался разговоръ, который для меня былъ очень важенъ по своимъ послѣдствіямъ.
Я сказалъ ему, смѣясь и указывая глазами на потолокъ:
— Гремитъ нашъ Зевсъ!.. Гремитъ съ Олимпа!
На это Бостанджи отвѣчалъ печально:
— Пусть гремитъ. Онъ-то точно, что человѣкъ пустой и не злой. А что́ ты мнѣ скажешь, Одиссей, о м-сье Благовѣ?.. Что́ вчера онъ мнѣ говорилъ за обѣдомъ? Что́ за деспотизмъ! Что́ за варварство обращаться такъ со мною, котораго онъ самъ выписалъ изъ Константинополя за мое прекрасное знаніе языковъ, и русскаго, и французскаго, и турецкаго, и греческаго, за мое трудолюбіе!.. Какъ было не оцѣнить то, что я за него вступился, то, что я ему доказалъ мою преданность! Нѣтъ, Одиссей, яблоня другихъ плодовъ, кромѣ яблокъ, дать не можетъ! Московитскій деспотизмъ похуже турецкаго будетъ!.. Что́ за злость въ его отвѣтахъ! Что́ за презрѣніе! Что́ за ядъ горчайшій! За что́? Скажи мнѣ, за что́?
Я молчалъ. Что́ мнѣ было говорить на это? Я готовъ былъ и пожалѣть его, но не настолько, чтобы говорить противъ Благова, даже и тогда, когда я нахожу его не вполнѣ правымъ… Не такъ я уже глупъ и вѣтренъ, чтобы сдѣлать это! Зачѣмъ я буду говорить? Кому будетъ легче отъ того, что я соглашусь съ Бостанджи-Оглу?.. Только мнѣ самому можетъ быть хуже въ несчастную минуту, а Бостанджи-Оглу я этимъ не спасу и не утѣшу. Итакъ я рѣшился молчать и молчать.
Бостанджи-Оглу, предполагая должно-быть, что молчаніе мое есть нѣмое порицаніе жестокости молодого консула, все болѣе и болѣе одушевлялся. (Руки его уже не опускались, онъ безпрестанно поднималъ ихъ выше головы тѣмъ противнымъ движеніемъ, которое придавало ему нѣчто подлое, и глаза его блестѣли отъ горести и гнѣва.)
— Я знаю всѣ политическія тайны консульства, — продолжалъ онъ. — Я могу сдѣлать вредъ! Я знаю, гдѣ ихъ шифръ секретный… Какъ ни запирай его, какъ ни прячь они… А я могу все розыскать, когда захочу… Если я захочу, то я могу доказать, что въ самомъ дѣлѣ я не даромъ поповскій сынъ. Я докажу на дѣлѣ, что сынъ попа — племянникъ самому дьяволу… Понимаешь?