Но Благовъ возразилъ на все это рѣзко и холодно. Онъ перечислилъ прежде все то, чѣмъ онъ былъ самъ недоволенъ, говорилъ объ оскорбленіи Бакѣева солдатами, о двухдневной тогдашней борьбѣ и о вмѣшательствѣ г. Бреше, тогда какъ извиненіе должно бы было воспослѣдовать немедленно и не дожидаясь, чтобы французскій консулъ явился съ дерзостями на помощь правотѣ Бакѣева; говорилъ и о томъ, что меня избили сеисъ и софта и не были начальствомъ своимъ наказаны, и о томъ, что отца моего нѣсколько дней не хотѣли признать драгоманомъ, а теперь не хотятъ признать Исаакидеса; упоминалъ и о неконченныхъ тяжбахъ русскихъ подданныхъ… И прибавилъ:
— Гдѣ же эта дружба? Я вижу только одни препятствія и обвиняю я въ этомъ, если хотите, одного себя; я былъ слишкомъ уступчивъ и слишкомъ правильно велъ себя.
Туркамъ на это возразить было нечего… то, что́ зовется «attitude» русскаго консульства, было въ самомъ дѣлѣ такъ долго «attitude correcte», особенно въ сравненіи съ опустошительною и всесокрушающею дѣятельностью Бреше, что Сабри-бею осталось только умолкнуть и уйти, а пашѣ признать Исаакидеса драгоманомъ.
Исаакидесу Благовъ поставилъ съ другой стороны слѣдующія условія: во-первыхъ, сейчасъ же ѣхать въ Чамурью (и на свой собственный счетъ; лишнихъ казенныхъ денегъ теперь нѣтъ) и внимательно и безпристрастно на мѣстѣ разузнать все, что́ только возможно о дѣлѣ Джефферъ-Дэма и Па́но; понять двухъ другихъ беевъ; многіе ли изъ нихъ на сторонѣ Джефферъ-Дэма, и многіе ли враги ему, — подобно тому Тахиръ-бей-Аббасу, который, какъ слышно, поддерживаетъ въ этомъ дѣлѣ христіанъ Нивицы… И почему это Тахиръ за христіанъ? Какіе его расчеты? И нѣтъ ли еще кого-нибудь изъ мусульманъ въ Чамурьѣ, которые имѣли бы связи и вліяніе въ Артѣ и Превезѣ, чтобы постараться о колоколѣ? Сверхъ того, собрать мимоходомъ статистическія свѣдѣнія о прибрежьѣ Адріатическаго моря вообще и о южныхъ округахъ Арты и Превезы… Какъ можно точнѣе: всѣ турецкія караульни, всѣ христіанскія сельскія церкви, школы и маленькіе монастыри, всѣ произведенія почвы, всѣ роды занятій, весь ввозъ и вывозъ… За все это Благовъ обѣщалъ Исаакидесу непремѣнно тотчасъ же по отъѣздѣ его подумать о его тяжбѣ съ Шерифъ-беемъ и заняться ею…
Подумать и заняться… Онъ такъ сказалъ, — больше ничего…
Исаакидесъ ликовалъ и собрался на слѣдующій же день въ дорогу, не жалѣя даже небольшихъ расходовъ, въ виду большихъ выгодъ отъ выигрыша процесса.
Между тѣмъ Благовъ, не имѣя повидимому никакого вѣрнаго понятія о томъ, какія кроются въ этой тяжбѣ Исаакидеса съ Шерифомъ злоупотребленія со стороны перваго, и насколько во всемъ этомъ замѣшанъ отецъ мой, призвалъ вдругъ меня въ свой кабинетъ и спросилъ какъ будто равнодушно:
— Ты не знаешь, какая это сдѣлка у отца твоего съ этимъ Исаакидесомъ?..
Я пожалъ плечами и отвѣчалъ по совѣсти, что знаю одно: отецъ мой занялъ въ крайности предъ отъѣздомъ на Дунай двѣсти лиръ у Исаакидеса, а больше ничего я не знаю.
— Ты не бойся говорить мнѣ правду, — сказалъ на это консулъ; — всякій можетъ иногда ошибиться и согрѣшить… Для меня все-таки большая разница — интересы твоего отца, котораго я уважаю, и мошенничества Исаакидеса. Я его знаю и вовсе ему не вѣрю. Говори, что́ ты знаешь, смѣло.