Немного погодя бей пришелъ и еще разъ въ консульство вмѣстѣ съ Коэвино.
Меня тогда не было дома, но я спросилъ у Кольйо, не замѣтилъ ли онъ чего-нибудь особеннаго? Не слыхалъ ли онъ хотя бы отрывками, о чемъ они говорили въ то время, когда онъ подавалъ варенье и кофе? Не произносили ли имя отца моего или Исаакидеса? Кольйо сказалъ, что, когда онъ вносилъ прохладительное и кофе, то Шерифъ-бей разсказывалъ консулу о томъ, какъ одинъ его знакомый турокъ былъ въ Россіи въ плѣну, и, приставивши оба указательные пальца ко лбу мычалъ, а потомъ пальцемъ водилъ по горлу. Это значило: турокъ не зналъ по-русски и ходилъ по базару покупать себѣ самъ говядину. Всѣ смѣялись. А больше ничего онъ не слыхалъ; потомъ замѣтилъ, что и Шерифъ-бей и Коэвино ушли очень недовольные; Шерифъ-бей былъ прегрустный и что-то шепталъ доктору, уходя; а Коэвино все молчалъ, ни на чьи поклоны внизу не отвѣтилъ, собаку повара на дорогѣ тростью ударилъ, и брови у него «вотъ такъ прыгали». (Кольйо сдѣлалъ изъ рукъ себѣ какъ зонтики надъ глазами, и руки эти у него очень выразительно вздрагивали, а лицо стало жестоко и рѣшительно.)
Я понялъ изъ этого, что Коэвино взбѣшенъ на Благова… ничего не достигъ. Вѣрно Благовъ сказалъ съ возмутительною холодностью: «Очень жаль, очень жаль, что я въ этомъ ничего не могу. Теченіе тяжбы должно свершиться. Д’эмборо105! д’эмбо г о!» Тѣмъ самымъ ужаснымъ тономъ, которымъ онъ мнѣ говорилъ: «зд г аствуй, Одиссей!», «п г ощай, Одиссей!» — или съ тою адскою радостью, съ которою онъ иногда раздиралъ на части то Бакѣева, то Бостанджи-Оглу…
Потомъ вдругъ что-то измѣнилось; пріѣхалъ къ вечеру въ тотъ же день нарочный изъ Превезы отъ тамошняго вицеконсула и привезъ отъ него пакетъ донесеній и письмо отъ Исаакидеса. Г. Благовъ за обѣдомъ106 прочелъ все это, обрадовался и даже намъ сказалъ: «Есть надежда повѣсить скоро колоколъ».
Бостанджи-Оглу поспѣшилъ принять живое участіе въ радости начальника и, скорчившись весь, спросилъ довольно глупо: «Изъ Превезы пишутъ?»
Но Благовъ, не удостоивъ его отвѣтомъ и не докончивъ даже обѣда, ушелъ къ Коэвино и тамъ видѣлся еще разъ съ Шерифъ-беемъ, за которымъ нарочно ходила Гайдуша.
До совершенной ясности для меня еще было, однако, все-таки далеко въ это время; я началъ только понимать, что всѣ три дѣла: дѣло колокола въ Артѣ, дѣло отцовскаго векселя и дѣло страшнаго убійства въ Чамурьѣ, какъ-то связаны между собой въ умѣ ли Благова, или силой самихъ обстоятельствъ.
Я ждалъ съ нетерпѣніемъ, когда же начнетъ Благовъ тяжбу въ тиджаретѣ, и мнѣ казалось, что изъ-за того одного, что Шерифъ-бей человѣкъ хорошій, нельзя же намъ съ отцомъ вѣкъ свой не расширять круга нашей дѣятельности…
Одно только воспоминаніе нѣсколько путало и смущало меня. Я припоминалъ, что отецъ мой передъ самымъ отъѣздомъ своимъ, именно послѣ того, какъ онъ вступилъ въ неизвѣстное мнѣ соглашеніе съ Исаакидесомъ, былъ какъ-то печаленъ и разстроенъ, все вздыхалъ и слишкомъ часто повторялъ: «Увы! всѣ мы люди!» Значитъ онъ находилъ себя въ чемъ-то не совсѣмъ правымъ. Отецъ мой былъ человѣкъ совѣстливый и честный настолько, насколько позволяетъ быть честнымъ коммерческая жизнь.
Это такъ, конечно, но я сообразилъ однако и то, что если и есть отчасти подлогъ въ документахъ Исаакидеса, то вѣдь не во всѣхъ же, а именно — отчасти; и не можетъ же Шерифъ отрицать бо́льшую часть своего долга…