Наконецъ кирія Параскева предложила мнѣ сѣсть.
— Нѣтъ, я постою, — сказалъ я и продолжалъ стоять.
Тогда она сдѣлала мнѣ нѣсколько вопросовъ одинъ за другимъ:
— Здоровъ ли твой отецъ? Здорова ли мать твоя? Имѣешь ли ты отъ нея письма? Ты въ русскомъ консульствѣ живешь? Хорошо тебѣ у консула жить? Деньги получаешь?
Я на всѣ эти вопросы отвѣчалъ утвердительно.
— Какое же ты дѣло у консула дѣлаешь, что онъ тебѣ деньги платитъ?
Я сказалъ: — Пишу, переписываю.
— Онъ очень грамотенъ, — похвалилъ меня отецъ Арсеній.
Кира Параскева все продолжала вглядываться въ меня, какъ будто сбиралась съ силами сказать мнѣ что-то важное или тяжелое; и потомъ вдругъ лицо ея покраснѣло, глаза заблистали, голова затряслась сильнѣе, и, все еще сдерживаясь, она начала такъ:
— Хорошо, значитъ, тебѣ жить у москвича этого? А развѣ онъ добрый человѣкъ? Онъ человѣкъ жесткій, злой… Не жесткій ли и не злой ли онъ человѣкъ? За что́ онъ преслѣдуетъ моего сына? Мой сынъ никому вреда не сдѣлалъ. Если Шерифъ дуренъ, для себя дуренъ… А изъ людей онъ никого никогда не обидѣлъ.