А гордость моя была польщена и порученіемъ собрать деньги, и тѣмъ, что отецъ уже считалъ меня почти мужемъ и писалъ мнѣ такъ дружески и такъ довѣрительно…
Подъ вліяніемъ всѣхъ этихъ чувствъ я воспрянулъ какъ львенокъ и далъ себѣ слово собрать деньги съ лукавыхъ селянъ и доставить ихъ страдальцу родителю моему раньше, чѣмъ онъ, бѣдненькій, ожидаетъ…
Мужество! мужество! Одиссей!.. Умъ и энергія! Пусть Несториди не скажетъ больше никогда обо мнѣ: «Ну, какой Одиссей купецъ!.. Купецъ долженъ быть умный, мошенникъ, молодецъ… А ты учитель какой-то…» Покажу я тебѣ учителя!
Благову не говорить? Но его и нѣтъ въ городѣ; достаточно будетъ сказать г. Вро́ссо.
Увидимъ…
Теперь бѣгу къ Сабри-бею…
Все покидаю! Книги, тетрадки закрыты… Забытъ образъ черноглазой цыганочки моей… благоуханіе развращенной, но милой «горькой травочки» сердечной моей… далеко! далеко улетѣло, разсѣялось суровою и благодушною, серьезною и честною рѣчью любимаго отца…
Бѣгу къ Сабри-бею… бѣгу…
Къ тому же… быть можетъ… и узнаю какъ-нибудь… ну… какъ-нибудь… какъ придется, — не прогнѣвался ли на меня паша за то, что я еще тогда, прежде карнавала, хотя мигъ пытался ѣсть бокомъ при немъ, или за то, что не могъ ѣсть… и убѣжалъ какъ дикій человѣкъ изъ-за просвѣщенной трапезы… Дьяволъ самъ разберетъ всѣ эти трудности и хитросплетенія человѣчества… А разбирать, однако, очень необходимо и даже неизбѣжно!.. Вотъ беласъ119 гдѣ!
Прихожу въ Порту. Вхожу въ тѣ большія, холодныя сѣни, гдѣ ждутъ всегда просители; гдѣ стоятъ у дверей стражи и жандармы; чрезъ которыя изъ однѣхъ завѣшанныхъ теплою занавѣской дверей въ разныя другія двери, тоже завѣшанныя, перебѣгаютъ посланцы, проходятъ чиновники туда и сюда, возбуждая всегда движеніе въ толпѣ, большее или меньшее, смотря по званію и силѣ проходящаго…