— Дѣвка умная, — сказалъ отецъ.
А докторъ опять къ нему:
— А? скажи? умная? А? скажи, развѣ не возвышенно это. А? скажи…
— Возвышенно, но зачѣмъ же она тарелки у тебя вчера всѣ перебила. Она, проклятая, должна бы помнить, что ты ежедневнымъ трудомъ пріобрѣтаешь деньги.
Коэвино въ отвѣтъ на это отцовское замѣчаніе захохоталъ изо всѣхъ силъ и должно быть запрыгалъ даже, потому что полъ затрясся во всемъ домѣ. А потомъ закричалъ:
— А! Тарелки! браво! Мнѣ это нравится. Я люблю этотъ грозный гнѣвъ! Этотъ пламень чувствъ… Тарелки бьетъ! Браво! Паликаръ женщина! Я люблю эту фуріозность, фурію, гнѣвъ, эту страсть! И потомъ замѣть, что она разбила двѣнадцать дешевыхъ тарелокъ, а фарфоровыя не тронула… О! нѣтъ… Я тебѣ сейчасъ покажу ихъ… Одинъ сервизъ мнѣ подарилъ Абдурраимъ-эффенди, благородный турокъ!
Докторъ кликнулъ Гайдушѣ, сказалъ ей повелительно и грознымъ голосомъ:
— Бѣги скорѣй и принеси оба сервиза фарфоровыхъ сюда, показать господину Полихроніадесу. И голубой, и тотъ, который съ разноцвѣтными узорами. Оба! живо! О! голубой. Это прелесть! Его мнѣ подарилъ Абдурраимъ-эффенди, благородный турокъ.
— Хорошо, но дитя тамъ спитъ, гдѣ спрятанъ фарфоръ.
Тутъ Коэвино закричалъ: