Я тоже легъ, помолчалъ и говорю:
— Отецъ!
А онъ спрашиваетъ:
— Что́?
Я говорю:
— Отецъ, ты меня родилъ, ты и похорони меня, а я здѣсь жить не могу.
Отецъ ни слова даже и не отвѣтилъ; онъ уже глубокимъ сномъ спалъ.
А я, какъ отдохнулъ послѣ завтрака, то не могъ такъ скоро заснуть и довольно долго тосковалъ и вздыхалъ на постели, размышляя о томъ, какъ тяжела въ самомъ дѣлѣ чужбина. Теперь еще и отецъ мой золотой со мною, естъ кому защитить и отъ турецкой власти, отъ паши, и отъ Коэвино, и отъ Гайдуши. А когда одинъ останусь… Бѣдная голубка мать моя что-то думаетъ теперъ? И бабушка моя дорогая? И Константинъ? И Несториди? И служанка наша добрая?
И вся молитва моя была, чтобы г. Благовъ, русскій консулъ, возвратился поскорѣе и чтобы мнѣ жить у него подъ сѣнью двуглаваго орла всероссійскаго. Онъ хоть и пошутилъ надо мною, но совсѣмъ иначе. А этотъ во весь вечеръ даже и вниманія не обратилъ на меня.
Кромѣ комплимента о турецкомъ саванѣ ничего не нашелъ сказать!