Но еще ты знаешь ли, когда и какъ пріялъ свой недавній й свѣжій мученическій вѣнецъ нашъ Георгій Янинскій? Боюсь, что ты забылъ о немъ, или даже вовсе и не знаешь этой новой славы твоего племени, славы смиренно погребенной въ тихихъ долинахъ нашего полудикаго Эпира… Боюсь, что классическіе мраморы древнихъ эллинскихъ Пропилей, отъ сосѣдства которыхъ ваша современная аѳинская жизнь все-таки не становится ни пышнѣе, ни изящнѣе, боюсь, что эти вѣчные мраморы угасили въ тебѣ всякую искру любви къ инымъ проявленіямъ греческаго духа, къ тѣмъ суровымъ и вмѣстѣ восторженнымъ примѣрамъ, которыхъ сіяло столько и въ циркахъ языческихъ царей, и въ тюрьмахъ византійскихъ еретиковъ-гонителей, и подъ грозою сарацинской, и подъ страхомъ еще недавней турецкой кровожадности, подъ страхомъ необузданнаго своеволія надменныхъ намѣстниковъ султана!..
Икона нашего эпирскаго святого ходатая за насъ бѣдныхъ и грѣшныхъ у престола Господня пишется по обычаю такъ: молодой паликаръ, въ обыкновенной арнаутской одеждѣ, въ бѣлой фустанеллѣ и фескѣ, покрытый багрянымъ плащомъ, означающимъ его мужество, его царственную заслугу предъ церковью христіанской, стоитъ держа въ правой рукѣ крестъ, а въ лѣвой пальму страданія. Рядомъ съ нимъ, на каменной стѣнѣ, повѣшенъ полуобнаженный его же трупъ съ глубокою раной въ груди, источающей кровь. На небѣ дальнее сіяніе…
Я желалъ бы, чтобы когда-нибудь мою загорскую родную комнату украсила бы подобная икона того изящнаго русскаго искусства, которое намъ, грекамъ, такъ нравится и которое умѣетъ сочетать такъ трогательно для вѣрующаго прелестную идеальность византійскихъ орнаментовъ, золотое поле, усѣянное матовыми цвѣтами и узорами, съ естественностью лика; сочетать выраженіе живое, теплое, близкое намъ, одежду и складки, полныя правды, съ вѣковою неподвижностью позы, съ нерушимыми правилами преданія и церковнаго нашего вкуса, которому такъ чуждъ и хладенъ кажется разнузданный идеалъ итальянскихъ церковныхъ картинъ… Я первый… не скажу, сознаюсь, о, нѣтъ!.. я съ радостью и гордостью скажу тебѣ, что я могу любоваться на картину Делароша или Рафаэля, я могу восхищаться ими. Но молиться я могу лишь на икону, какова бы она ни была, — бѣдной ли и мрачной нашей греческой работы, или русской кисти, въ одно время и щегольской, и благочестивой, и веселой, и строгой.
Такой бы кисти дорогую икону нашего святого эпирота я желалъ бы повѣсить въ моемъ загорскомъ жилищѣ, чтобы молиться предъ нею по вечерамъ, когда старикомъ сподобитъ меня Господь Богъ провести на родинѣ хоть десять или двадцать послѣднихъ лѣтъ предъ страшнымъ и неизбѣжнымъ концомъ…
Св. Георгій жилъ въ тридцатыхъ годахъ нашего вѣка и былъ еще молодъ, когда смерть постигла его неожиданно. Онъ долго служилъ сеисомъ28 у богатыхъ турокъ. Турки его любили за его тихій и серьезный нравъ.
Въ Янинѣ одинъ ходжа, увидавъ разъ, что онъ исполняетъ христіанскіе обряды, по злобѣ (а можетъ быть и по ошибкѣ) обвинилъ его въ томъ, что онъ не христіанинъ от рожденія, но мусульманинъ, измѣнившій исламу. Георгій еще наканунѣ былъ смущенъ предчувствіемъ и, ужиная вечеромъ съ семьей, всталъ вдругъ изъ-за стола и, воскликнувъ печально, что судьба его скоро свершится, вышелъ вонъ.
Въ странѣ тогда царствовалъ ужасный безпорядокъ. Паша былъ безсмысленъ и жестокъ. Георгія судили; убѣждали и лаской, и угрозами отречься отъ Христа, заключали въ тюрьму, били, давили ему грудь большимъ камнемъ, наконецъ, повѣсили и приставили къ тѣлу стражу. Одинъ изъ низамовъ осмѣлился изъ кощунства выстрѣлить въ висящій трупъ мученика; но внезапный свѣтъ, который разлился вокругъ священнаго тѣла, привелъ и его самого и всѣхъ товарищей его въ такой ужасъ, что они покинули свой постъ, бѣжали оттуда и клялись начальству своему, что этотъ убитый человѣкъ святъ и угоденъ Богу…
Въ маленькой церкви на дворѣ митрополіи стоитъ его высокая мраморная гробница. Надъ нею, на стѣнѣ изображены судъ и страданія святого.
И когда видишь на этихъ простыхъ и неискусныхъ картинахъ столько правды, когда видишь молодого сеиса, одѣтаго не въ хитонъ или древнюю тогу, а въ ту самую одежду, въ которой тутъ же стоятъ и молятся и янинскіе и сельскіе наши люди, когда видишь, что солдаты турецкіе, которые кладутъ тяжелый камень на грудь герою вѣры и стрѣляютъ въ его удавленный трупъ, тоже одѣты въ нынѣшнюю европейскую, низамскую одежду, когда смотришь на все это внимательно, тогда дѣйствіе на душу христіанина становится еще живѣе и глубже… Видишь тогда и чувствуешь ясно, что для великихъ примѣровъ нѣтъ намъ, грекамъ, нужды обращаться къ вѣкамъ Діоклетіана или первыхъ сарацинскихъ нашествій; и что вчерашній день нашей Восточной церкви такъ же великъ, какъ и глубокая древность.
Мы приложились къ мраморной ракѣ и отслужили параклисъ29 за здравіе наше и всей семьи.