И ударилъ въ ладоши, чтобы принесли мнѣ сигары и кофе.
Я всталъ тогда, велѣлъ внести коверъ, самъ ловко раскинулъ его предъ беемъ по полу и началъ было мою рѣчь.
«Напрасно говорилъ Несториди, думалъ я про себя въ то же время, что я не хитеръ, не мошенникъ, не купецъ. Вотъ какъ и мудрые люди ошибаются иногда! Чѣмъ я не купецъ? Чѣмъ я не мошенникъ? Я все могу!»
Сабри-бей, увидавъ прекрасный бѣлый коверъ нашъ, представился изумленнымъ и спрашивалъ почти съ неудовольствіемъ:
— Что́ такое это? Зачѣмъ, скажите, такое безпокойство?
Но я продолжалъ рѣчь мою твердо и, воодушевляясь, прибавилъ въ нее еще нѣсколько моихъ собственныхъ цвѣтовъ, напримѣръ: «на память объ Эпирѣ, котораго жители, съ своей стороны, никогда не забудутъ отеческаго управленія Рауфъ-паши и его благородныхъ помощниковъ!»
Взоръ Сабри-бея становился все пріятнѣе и пріятнѣе, улыбка радости смѣнила на лицѣ его выраженіе притворной досады; онъ взялъ меня за руку и сказалъ:
— Коверъ этотъ будетъ мнѣ столь же дорогъ, сколько могъ быть дорогъ подарокъ родного отца моего. Такъ скажи, другъ мой, отъ меня родителю твоему.
Я съ восхищеніемъ поспѣшилъ домой.
Осудить мнѣ Сабри-бея за взятку тогда и на умъ не приходило. Я не задавалъ себѣ вопроса: «слѣдуетъ ли брать или нѣтъ, когда хорошіе люди даютъ?» Я и не подозрѣвалъ даже, что такой вопросъ возможенъ. И если бы тогда у меня кто-нибудь спросилъ, я бы отвѣчалъ: «это не взятка, не лихоимство неправеднаго судьи; это даръ, это искреннее приношеніе пріязни, въ надеждѣ на будущее защитничество, въ надеждѣ на будущій трудъ ласковаго и образованнаго чиновника». Что́ же тутъ худого?