«Не плюйте на нее и не ругайтесь надъ ея трупомъ, сказалъ людямъ мудрецъ. Вѣрьте, боги такъ устроили міръ, что и у мертвой собаки этой можетъ быть нѣчто хорошее и даже лучшее, чѣмъ у насъ!» Сказавъ это, онъ посохомъ своимъ раскрылъ ей губу и воскликнулъ: «Скажите, у кого изъ васъ такіе ровные, прекрасные и бѣлые зубы, какъ у этой издохшей собаки?»
Я видѣлъ еще многихъ людей въ эти дни.
Я видѣлъ и того богача Куско-бея, котораго, помнишь, такъ разбранилъ и осрамилъ нашъ отчаянный докторъ.
Куско-бей зналъ тоже отца давно. Онъ прислалъ сказать ему, что счелъ бы долгомъ побывать у него, если бъ отецъ жилъ не у врага его, доктора Коэвино, въ домѣ.
Мы послѣ этого сами пошли къ нему.
Куско-бею было тогда болѣе тридцати пяти лѣтъ; однако онъ былъ еще удивительно красивъ; въ бородѣ его уже показалась сѣдина; но черты лица его до того нѣжны, тонки и правильны, глаза такъ выразительны, что я понимаю, почему его звали смолоду Адонисомъ Янины. Говорятъ, жена одного прежняго паши была безъ ума влюблена въ него. Она умѣла сочинять стихи и прислала къ нему старую еврейку съ маленькою бумажкой, на которой было написано по-турецки:
Я люблю одного свѣжаго грека больше самой жизни моей. Когда фига созрѣла, какой садовникъ можетъ укрыть ее отъ людей?
Куско-бей и молодая турчанка видались не разъ у еврейки, которой домикъ былъ близко отъ сада паши; стали видаться и въ самомъ гаремѣ. Наконецъ паша узналъ объ измѣнѣ жены.
Пылая гнѣвомъ, онъ неожиданно вечеромъ возвратился домой; Куско-бей успѣлъ, однако, выбѣжать съ помощью служанки въ садъ, перелѣзъ черезъ стѣну на дворъ къ еврейкѣ; но, соскакивая съ высокой стѣны, ушибъ себѣ ногу такъ сильно, что и до сихъ поръ замѣтно хромаетъ.
Я замѣтилъ, что его никто не хвалилъ; и самъ отецъ мой, который отзывался о людяхъ очень осторожно и злословить не любилъ, и тотъ сказалъ мнѣ про него: «Развратный человѣкъ! Не христіанскаго поведенія человѣкъ!»