— Как здоровье вашего отца?
Скоро после этого вопроса вошел в белой чалме мюфе-тишь, по новому уставу председатель и глава всех судов вилайетских, полудуховный сановник, назначаемый самим Шейх-уль-исламом. Паша стремительно кинулся ему навстречу, не дал ему прикоснуться к своей поле и прикоснулся, низко нагнувшись, сам к его халату, посадил около себя с тысячами приветствий и поклонов, ударил в ладоши (колокольчика он не тронул) и приказал скорее подать воды с вареньем, кофе и два чубука.
Гайредин встал, поклонился и вышел глубоко оскорбленный.
— Кто этот мальчик? — спросил мюфетишь.
— Новый член нашего идаре-меджлиса, албанский бей, из старой и богатой семьи...
— Каких молодых стали выбирать! Ему не больше двадцати двух лет, — сказал мюфетишь.
— Нет, я думаю, больше. Он кажется молодым, потому что белокурый и бреет бороду.
— Странный народ эти албанцы, — заметил мюфетишь. — С виду точно греки в фустанеллах, а у них свой язык.
— И своя вера, — отвечал паша с презрением, — или, лучше сказать, у них нет ни веры, ни совести. В других частях Албании они ставят свечки в христианских церквах и держат посты, как гяуры, там обрезываются, как мы, и празднуют Рамазан, а здесь все бектпаши[13], скрывают свои обряды и пьют вино как свиньи. На этот варварский народ надеяться нечего...
— Дикий народ! — со вздохом согласился мюфетишь.