Аргиро ласково умоляет его. — Скажи, Янаки, дай Бог тебе жить.
Яни. — Где человеку помнить это?
Аргиро. — Скажи, Яни, радость моя! Скажи мне, мальчик мой добрый...
Яни смеется и краснеет. — Что я тебе скажу? Стыжусь я, море, стыжусь!
Аргиро. — Ба! жены стыдишься?
Яни. — Конечно, жены-то и стыжусь я.
Аргиро, мрачно. — А! значит худое это?
Яни. — Худа большого не было. А помысл один, говорю я тебе, море, помысл такой пришел. Видишь, Афродите было, как сказал я тебе, всего семнадцать лет. Косы у нее висели сзади из-под капеллины[8] этой франкской толстые, толстые. И сама она была тоненькая, а лицо у нее было белое, пребелое и свежее, пресвежее. Я посмотрел на нее и подумал: вот эта Никифорова дочь, на что она похожа? Она похожа, мне кажется, на яйцо переваренное, очень белое и очень твердое, если его облупить и вот так посмотреть.
Аргиро, слегка смущенно, прищуриваясь с презрением. — Ба! какие глупые вещи я слышу!
Яни. — Я говорил, что пустой помысл. Больше ничего я и не думал. Посмотрел и отвернулся. А Никифор Акостандудаки говорит капитану нашему: «Завтра, капитан, буду вас ждать к себе в Галату, к полудню. Сделайте нам честь. И с молодцами». Посмотрел еще на нас, на меня и на брата и на третьего еще, который был тут с нами, посмотрел и обрадовался. Оглянулся, видит, турок близко нет, и говорит Ампеласу нашему, головой на нас показывает: «Надежда родины нашей!» Капитан отвечает: «Дети хорошие». Тем тут все и кончилось. Больше ничего не говорили. А на другой день поехал наш капитан в гости к Никифору Акостандудаки в Галату. — Останавливается и смотрит на Аргиро. Аргиро задумчиво молчит, играя концом пояса.