— Так-с, так-с, — говорит Богоявленский, — видно, в самую сердцевину попал, что бранитесь...
Руднев ждал с нетерпением, чтобы Милькеев расправил свои кудри и, подавшись вперед, бросил бы через стол доброе словцо одностороннему жолчевику, но Милькеев, не обращая никакого внимания на пикировку Варвары Ильинишны с Богоявленским, не сводил почти глаз с молодой хозяйки.
Тотчас после чая все попросили Любашу аккомпанировать Варваре Ильинишне, которая отлично пропела, вместе с братом, несколько цыганских песен. После этого Любаша продолжала без приглашений играть соло, очень недурно и не без души; все, полувнимая, разошлись по углам и разговаривали: Богоявленский с Лихачевым, Сережа с Сардана-палом, Руднев с Варварой Ильинишной, или, лучше сказать, она с ним, а Милькеев остался у фортепьяно.
— Хороший предлог эти фортепьяны для того, кто хочет свободно говорить, — попробовал он нарочно посмелее и рассчитывая, что из этого выйдет.
— Разве у нас есть с вами секреты? — спросила Любаша, продолжая играть.
— Я знаю, что нет и не будет, — вывернулся Милькеев, — но под музыку легко играет воображение.
— Зачем?
— Как зачем? Вот странный вопрос! Чтобы играло...
— Так это все, значит, неправда?
— То есть, что неправда?