— Нет, мне еще в округе дело есть, я не раньше недели вернусь домой.
— Ну, с Богом! Да, постойте! Милькеев-то приударял за Любой или нет? Она говорит — да...
— Как вам сказать, право, не знаю!.. Он — человек, впрочем, очень благородный.
— Чорт ли мне в его благородстве! — сказал старик, — не мудреное благородство, коли она любит не его, а вас. Я разве боюсь его, что ли?! Я рад только, что он на бобах будет.
— За что вы его не любите? Я давно это замечаю, — спросил с удивлением Руднев.
— Не люблю, вот и баста! А ну, отправляйтесь-ка подобру-поздорову...
Прощаясь, старик обнял Руднева и подставил ему для поцалуя свою розовую щоку и белую бороду.
Авдотья Андреевна вернулась из церкви и узнала от людей, что Руднев был тут и долго сидел в темноте с Любашей. Она тотчас же пришла к сыну и сказала ему: — Коли у тебя есть чем дочь снарядить и не жаль тебе, что она за прохвостом замужем будет., отдай хоть сейчас... Я ваши шашни вижу. Отдай ее не только за Руднева, пожалуй, хоть за Филатку-кучера... Только ни ты, ни она, ни женишок от меня тряпки старой не увидят, и Рудневу дверь моя заперта отныне! Имеющие уши — да слышат!
— Чего вы, чего вы, матушка! — отвечал Максим Петрович, — спросите хоть у Любы самой; Руднев ей ни слова не говорил любовного; а вот Милькеев — другое дело: этот точно волочится... Да спросите у Анны Михайловны, она на вечере разве не была?
Анна Михайловна сказала, что это правда, что Милькеев весь вечер был с Любашей, а тот только одну кадриль танцовал.