Лихачев был ему всегда рад; он кликнул кучера, чтобы принять у него лошадь и распречь ее, но Милькеев распрягать не велел, и тогда Лихачев заметил, что у него и глаза невеселые, и выражение всего лица какое-то скучное и сухое.
— Что с тобой? — спросил он, введя его во флигель.
— Что со мной? — спросил Милькеев, сбросив с себя полушубок. — Скучно, вот что со мной... Душно, скучно... Тоска такая, что сил нет...
И он начал скорыми шагами ходить взад и вперед по комнате.
— Нет! Это отвратительно, весь век провести в этой скромной доле... Это невозможно... Я уеду! Душа моя! Дай мне взаймы пятьсот рублей.
— Постой, постой... ты мне скажи...
— Нет, ты мне скажи, дашь ты мне пятьсот рублей... или нет? А то поеду чорт знает к кому занимать... В Че-моданово поеду, к Рудневу, к Сарданапалу — осрамлюсь, но займу хоть по частям... а уеду...
— Да куда! Куда, скажи...
— Куда уеду? Что тебе до этого? Можешь ты мне дать пятьсот рублей или нет?
— Смотря по тому, скажешь ты или нет, куда едешь.