XVII
Они спорили и рассуждали до тех пор, пока стало немного смеркаться.
— Любопытно было мне самому узнать, что это меня гонит, — говорил Милькеев, — спрашивал, спрашивал себя, и все не могу... Строго добирался, уж не желание ли новых успехов — какие еще успехи? Меня здесь все любят и — баста! Ну, да что там толковать; знаешь ли, что Руднев влюблен в Любашу не на шутку... Не знаю, как она... Они оба что-то перестали ездить... Руднев заглянул только в лазарет, а теперь в округе третью неделю пропадает.
— Уж не ты ли его счастливый соперник? Впрочем, знаешь ли, что я тебе скажу... Что с тобою? Что ты встал?
— Послушай, — сказал Милькеев почти с отчаянием, — Бог с ними! Бог с ними! Дай Бог счастья Рудневу и ей... Они оба стоят его... Но мне, клянусь тебе, не до них... Что же брат твой не едет, скажи мне... Послушай, душа моя, успокой меня, доставь мне вечер наслажденья, вместо целой ночи муки, чтобы эти пятьсот рублей были все сполна у меня в руках сегодня... Не жди брата, съезди к Сарданапалу.
— Поедем вместе... А ты лошадь отпусти свою.
— Ну, нет, ни за что! — отвечал Милькеев. — Лошадь? Ни за что! Я завтра же уеду, чтобы с деньгами в кармане продолжать там, пока до Святой, уроки... Я забрал уже вперед деньги до половины апреля, и надо ей отслужить... Да я у тебя умру с тоски без работы. А там пока все пойдет своим чередом... Вели запречь и поезжай к Сарданапалу и привези мне еще триста рублей.
— Так вот сейчас ехать... Послушай, однако... После обеда.
— Последний раз, Лихачев; ведь скоро ты меня и не увидишь... А я один подожду... Может быть, брат твой подъедет пока.
Лихачев, покачивая головой, велел запречь себе лошадей и уехал; а Милькеев, спустивши только его с глаз, сел в свои сани и поспешил в Чемоданово.