— Не надо ее и к Полине пускать, — сказала Анна Михайловна. — А в Троицкое ни за какие мильоны!
Но Максим Петрович, который стал опять мрачен и сердит с того самого времени, как последний раз объяснился с Рудневым, узнал от горничных, что Иринашка доносит все барыне, дал Иринашке несколько добрых оплеух, показал сестре кулак, а матери объявил, что сам повезет дочь в Троицкое с утра.
Авдотья Андреевна сразу не противоречила ему, но накануне назначенного дня объявила, что у нее две лошади нездоровы. Максим Петрович тотчас же написал записку к Полине, и Полина прислала ему фаэтон четверней, извиняясь, что не карету — потому что в карете она поедет сама.
Что было делать старухам? Сердить еще больше Максима Петровича было опасно в такое время; призвали Лю-башу и советовали ей отговорить отца.
— Он там скандал, ужасный скандал сделает! ты увидишь! — воскликнула тетка. — Он теперь не в своем уме...
— Он меня не послушает, — отвечала Любаша, — что мне делать, я не знаю!
— Не финти! — сказала бабушка, — сама умираешь по Троицком!., я очень буду рада, как он тебя там осрамит... Убирайся с глаз моих поскорей...
Дорогой Любаша от радости беспрестанно заговаривала с отцом; но старик молча, казалось, обдумывал что-то. Во все время он сделал только один вопрос: «А что, старый Руднев — Владимф Алексеич, бывает на этих вечерах или нет?» — Всегда, — отвечала Любаша.
— Гм... хорошо! — сказал отец, и по лицу пробежал минутный блеск.
— На что вам? — спросила дочь.