— Отец ведь ни во что не входит. Всем вот теперича кощей-то бессмертный вертит; старуха только: «Ашенька, Ашенька». Я доволен, а они не так-то... Алексей Семеныч молодец; все, что скажет, как зарубку сделает в душе... Право!
Руднев не отвечал и стал раздеваться.
— Вы хотите спать? — спросил Сережа, вставая.
— Нет-с. Я только прилягу, я очень рад побеседовать с вами... Какое славное одеяло мне положили.
— Это Люба вам свое... ишь, бестия!.. Алексею Семе-нычу ни за что бы не дала...
Руднев покраснел.
— Зачем же это? Это зачем, я не знаю, — сказал он, — я его сниму, здесь и так жарко. Я одной простыней оденусь. Отослали бы его назад.
— Ну, вот еще... Что она за фря! У нее два одеяла... Другого в доме хорошего нет, — так вот это вам прислала. Алексею Семенычу старое ситцевое дала. Накрывайтесь, накрывайтесь... А я посижу...
— Скажите, давно ваш папа впал в душевную болезнь?
— У-у! давно уж! Это все кочерга, эта Анна Михайловна наделала. Она, шельма...