— Он выразил желание поговорить с вами наедине, — сказал нам врач, — я полагаю, что состояние его безнадежно; следовательно, нет причины мешать ему исполнить последнюю волю.
В полнейшем унынии мы вошли в белую комнату, выходившую окнами на море.
Витерб полулежал. Лицо его казалось не слишком бледно, он был оживлен, и если бы в наших ушах еще не звучали неумолимые слова врача, нам и в голову не пришло бы, что конец так близок.
Франсуа очень нам обрадовался:
— Ну, наконец-то, — воскликнул он, — я боялся, что вы придете слишком поздно.
Мы не пытались возражать, но он прибавил:
— Полно, дорогие друзья, я знаю, что ухожу от вас; впрочем, это не так важно, если только у меня хватит времени и сил передать вам все, что я хочу вам сообщить.
По его знаку санитар, приставленный к его палате, оставил нас одних.
— Ну, старина, — обратился к нему Брессоль, — не думаешь ли ты, что разговор утомит тебя?
— Заклинаю тебя, не прерывай меня, — умоляюще проговорил Витерб, — мне необходимо многое сказать, а я боюсь, что смерть прервет мой рассказ. Садись поближе сюда, Брессоль, и если ты, старина, хочешь доставить мне удовольствие, возьми карандаш и записывай. Я боюсь, что, когда я умру, вы станете невольно убеждать себя, что вам только пригрезилось то, что я собираюсь вам сообщить.