Мой вид ему понравился: вся медь на мне, начиная с кирасы, каски и пуговиц, сверкала на солнце, точно золото. Стремена и шпоры были, как серебро. Пика с переливами вороненой стали стояла точно живая и блестела ему прямо в глаза. Белый колет, голубые рейтузы были новы. Глянец сапог, как зеркало, отражал лицо Николая. Конь мой, державший голову вверх и смотревший Николаю прямо в глаза, был словно только что вымыт, и шерсть на нем блестела, как шелк. Николай любовался мной, как игрушкой.
Его темноголубые глаза улыбнулись: во время улыбки холодные и неприятные глаза его становились красивы.
— Хорошенький мальчик, — сказал он Вильгельму.
— Ну, командуй, — приказал он с надменной улыбкой.
— Что прикажете командовать, ваше императорское величество? — спросил я.
— Направо, — тихо сказал он.
Я повернул кругом, стал рядом с ним лицом к фронту и, стараясь подражать полковому командиру, внятно и раздельно прокричал:
— Полк! Стройся на-пра-в-во!
Лес пик, человеческих и лошадиных голов зашевелился на мгновение, блеснув на солнце медью и сталью вооружения, и снова застыл на месте.
Николай, окинув взором полк, сказал мне серьезно, как своему фельдмаршалу: