— Выхожу я зрана (утром), — говорит Игнатий, — коло самой дроги, между кшаками (кустарниками), гляжу, бегают куропатвы [Куропатки — Польск.]. Масса, може штук пеньдесент!.. [Пятьдесят — Польск. ] Положился я на бжух (брюхо) и ползаю и ползаю. Ренки (руки) мне дрожат, ледве (едва) не умирам, паф с одной люфы (ствола), — ниц [Ничего — Польск. ], с другой — ниц…
Глаза у доктора засверкали.
— О то ж для того же есть дурень! [Это потому, что ты дурак! — Искаж. польск. ] — вскричал он на Игнатия.
— А бо, чекайте еще, цо с тэго бендзе! [А вы еще подождите, что тут получится — Польск. ] — остановил его фамильярно Игнатий. — Не варто бо так прендко дурня дароваць! [Не стоит торопиться обзывать дураком! — Польск. ]
— Ну, добже, добже: я мильче [Ну, хорошо, хорошо, я молчу — Польск. ], — отвечал, успокаиваясь, Черешневский.
Игнатий продолжал.
— Те пшекленте (проклятые) пистоны попенкали (лопнули). Але куропатва, хвала Богу, ниц [Но куропатка, слава Богу, хоть бы что — Польск.]. Вкладем нове пистоны. Пиф, паф, — осемь од разу [Восемь сразу — Польск. ]…
— Браво, зух (молодец)!
Дальше пересчитывалось даже, куда попала дробь, сколько было куропаток убито и сколько подстрелено.
Я вошел в зал, мы расхохотались и довольно долго проговорили об охоте и охотничьих приключениях, — предмете, как известно, самом неистощимом. Но я был еще слаб, и доктор не давал мне засидеться и в десять часов выпроводил меня домой.