— Это еще что? — спросила его из своей комнаты Данка и, отдернув задвижку, отворила дверь с такою быстротою, что чуть не разбила Омнепотенскому носа.
— Что? Чего и зачем вы сюда добиваетесь? — крикнула она на него. — Чего вам нужно?
— Ничего особенного, Дарья Николаевна, — сказал, вдруг оробев и немножко понизив голос, Омнепотенский, — но ведь должен же я знать, что все это значит, меня запирают, кости мои сваливают в чулан; меня, здесь запертого, могут застать новые люди, и я на первых же порах буду перед ними черт знает в каком дурацком положении.
— Это значит, вы будете в вашем собственном положении, — отвечала Данка, — а кости ваши… они в чулане, я вам сказала, они в чулане, я их выбросила.
— Вы сами!
— Нет, не сама, а Ермошка.
— Да что же это значит? — воскликнул изумленный Омнепотенский.
— Да не могу же я держать всякий хлам в моем зале.
— Это хлам? Это вы называете хламом? Но если это, по-вашему, хлам, то из-за чего же мы с вами так бились и хлопотали, чтобы спасти их.
— Вы бились и вы хлопотали, а я никогда не билась и повторяю вам, что я ничего этого не хочу знать, — резко отвечала ему с гримасою Данка.