Все сюда!
Я все тайны знаю“.
Народ сунулся, а он спрашивает меня: не шепнуть ли им, что общество „Радушье“ с своих лотерей деньги полякам отдает? Я обомлел; но он спросил: или, говорит, черт с ними, — скоро на место поедем? Я отвечал — да, и тогда он, показав людям язык, окошко захлопнул. Надо знать, что это не Петербург и что, закричи он здесь на базаре из окошка, — тут городовые не спасут. Прошу вас: устройте Термосёсова как можно скорее на службу. Он мещанин и не имеет прав служить, но ваш муж все может. Вы этим и старца своего сбережете, потому что ему неловко быть замешанным с нами, а узнав про вас, и его не похвалят. Между же тем Термосёсов на службе ни себя, ни вашего превосходительства не уронит. Термосёсов рожден для службы и ко мне так неотступно почтителен, что я в две недели, что он со мною, едва выбрал эту единственную минуту, чтобы сообщить вам свое несчастье и просить его скорее спрятать. Термосёсова отлично приставить, например, к тому, кого нужно доехать, и он даже будет очень полезен… Я, оставаясь с ним в одной комнате, только лежу с закрытыми глазами, а не сплю, — он, если нужно ему, зарежет. Спасайте от этого асмодея и себя и вашего Борноволокова».
Судья сложил письмецо, положил его в конверт, запечатал и надписал: «Ее превосходительству Лалле Петровне Коровкевич-Базилевич. С-Петербург». Обозначив улицу и номер дома, судья налепил марочку, положил письмецо в карманчик, взял свой аглицкий шлычок, осторожно сошел с крыльца и вышел на улицу. У первого встречного мужика, который ему попался на углу, он спросил:
— Где здесь почтамт?
— Что-о? — спросил его с удивлением мужик.
— Почтамт где, почтамт, я вас спрашиваю про почтамт?
— Не разумею, про что говоришь, — порешил мужик и пошел прочь.
Борноволоков отнесся к проходившей мещанке. Та со всею предупредительностью утомленной молчанием гражданки указала, куда и как надо идти, чтоб отыскать почту.
— На почту, — поясняла она, — почту, милостивый государь, потому у нас прозывается почта, а не почтан.