Встреча его с детьми была перед вечером. Обе девочки, в ветчайших рубищах, сидели на пыльной завалинке: старшая играла, подкидывая ручонками крошечные камешки, а младшая — томилась, лениво глядя глазенками за сестриными руками.
Пизонский выскочил к ним неожиданно, из-за угла хаты, и остановился перед ними, как сказочный гений.
Посмотрев на детей, он сел перед ними на травку и обнял их обеими руками.
— Голубятки! — заговорил он. — Плохо вам тут у бабушки?
Дети пугливо прижались одна к другой; сначала долго друг на друга смотрели и потом обе разом тихо заплакали.
— О, да вы, птенцы, не плачьте; я вот вам гостинца выну. — С этим словом Пизонский опустил в карман руку и, достав оттуда немного смятую печеную луковицу, обдул прилипшие к ней крошки хлеба, разломил ее ногтями пополам и подал сироткам.
Тайный ли голос крови, или заманчивый вкус сладкой печеной луковицы, сразу расположил сироток к Пизонскому. Они сползли с завалины, уселись одна против другой на его коленях и сосали лук, теребя ручонками ясную солдатскую пуговицу, пришитую к воротнику его коленкорового халата.
— Бьет вас, детки, бабушка? — начал прямо Пизонский, поглаживая девочек по головкам.
— Бот, — прошептали разом тихо дети.
— И больно?