Войдя, раскланиваясь, в комнату, где лежала старуха, он тихо придвинул к ее кровати стул и взял было ее за руку, но больная сухо отдернула эту руку и прохрипела:
— Перекрестил бы, супостат, прежде лоб-то свой!.. ты ведь русский.
— Русский, русский, — заговорил, нимало не обидясь, Пуговкин и, перекрестившись три раза перед иконою, сказал: — Ну, чем же мы будем лечиться?
— Это уж твое дело знать, чем ты меня морить будешь, — отвечала больная, у которой негодование приподняло упавшие силы.
— Маменька очень рассердившись, — вмешалась жена головы. — Лекарь-немец приходил, да маменька их не поняла.
Головы жена потихоньку рассказала Пуговкину, в чем было дело. Иван Ильич так и залился смехом.
— А ты не хохочи здесь как жеребец, — остановила его старуха.
— Да вы бы, маменька, — весело заговорил Пуговкин, — вы бы сказали ему: попробуй, мол, ты сам, немец, издохни.
Старуха закусила пересмягшую губу.
— А я вам вот что скажу; ничем вас не надо лечить, — продолжал, наклоняясь к ней, Пуговкин.