— От же ты этого коня бокового не тронь, бо он, — будь он неладен, — брыкается.
— Брыкается? — спросил мой сопутник. — Зачем же вы дали такую лошадь?
— Ничего, ничего, пане! — успокоил нас догнавший старик. — Ты, пане Лукаш, только не трогай его; нехай (пускай) по воле бежит.
Снова поехали; но, сделавши шагов двадцать, возница наш пробрюзжал “тпрюсь, тпрюсь” и что-то зашамшил зубами, суетясь на сундуке.
— Что ты говоришь? — спросил его мой товарищ. Извозчик опят зашамшил, но ничего невозможно разобрать было.
— Обернись сюда и скажи.
Опять шамшанье.
— Да что у тебя во рту?
Извозчик старался выговорить что-то, но из всех его слов мы разобрали, что “мова (речь) в мене такая поганая”. — “Пане Антоний!” — закричал он внятнее, приподнявшись на сундуке.
Из темноты сзади послышался отклик.