— Все по порядку пойдет, — отвечала нужда, старушке подав табакерку с «лафермом».
Изнеможденный ребенок молчал: изнеможденная мать шла со старушкой. Проснулся ребенок, заплакал, но матери не было дома, и некому было унять его детские слезы. Два только часа ее не было дома, а был уж страшный покончен вопрос!.. И на два часа не раз уж она уходила. С каждым уходом все больше бывало страданья, но с каждым возвратом уж несколько слез досчитаться она не могла.
«И свет не пощадил ее, и рок ее не спас»…
——
Умер ребенок. Кашка из манны его не спасла.
Белые груди пьяную кровь потешали, и пьяною кровью запачкались белые груди.
Но душе непродажной сил не хватало долго питаться позором; со смертью ребенка окончился торг беспощадный.
Горе убило ее, и она заболела опасно.
— Я умираю, — сказала Ядвига, а он подошел и стал у ее изголовья.
Ребенка Ядвиги он отвез на кладбище, последний к остывшим младенца устам прикоснулся, и с поры той в молчаньи суровом служил ей, как евнух, как черный невольник бесстрастный.