Алексей Кирилович все это говорил с задушевным чувством, и к концу речи глаза его заблестели алмазною слезою.
— Благодарю вас, благодарю за вашу искреннюю любовь к начальству, которую я читаю в вашем сердце.
— Ваше превосходительство, позвольте, — перебил Кувырков. — Вы изволите благодарить, но за что же, когда это, можно сказать, долг и природа! Кого же еще и любить!
— Что-с?
— Я говорю, кого же еще, ваше превосходительство, любить, если не начальство.
— Да, — пропустил сквозь зубы начальник, не разделявший мыслей Кувыркова по отношению к тем, кто его выше, — да; но тут я, собственно говоря, могу сказать, ничего дурного не вижу.
— В чем это, ваше превосходительство?
— Да в статье, которую вы показываете, — отвечал начальник нервично.
— Помилуйте, ваше превосходительство, как же ничего дурного? Ведь это за три дня перед революцией разве можно позволить! Жеребцов будет публично стоять с Кобылиной в Конюшенной, и это в газету записано, и ничего дурного?
— Да ведь это фамилии такие. Что же делать, если есть такие фамилии. Теперь это уж поздно переделывать.