— Я вам сказал, что это дело самое естественное.
— Жеребцову-то стоять с Кобылиной в Конюшенной в самом окне в Европу?
— Ну да. Конюшенная, Коровинная, черт, дьявол — это все равно. Извините, я сегодня присутствую и должен одеваться, — сказал начальник, выведенный несносно из терпения.
— Ваше превосходительство!
— Ну-с?
— По крайней мере согласитесь, я пойду в Конюшенную: я удостоверюсь самолично, там ли они? Не ложь ли это еще, не напрасная ли тревога?
— Ах! Это уж скучно. Я вам сказал, что это пустяки, пустяки и пустяки! Что тут с Жеребцовым и Кобылиной, когда нас всех… нас всех… обращают… в каких-то лошадей…
— Ваше превосходительство! ваше превосходительство! Что вы изволите говорить, — воскликнул в ужасе Кувырков и, скрестив в ужасе на груди руки свои, задрожал.
— Говорю то, что делается: это не государство, которое умело бы подражать Европе; это не общество, а это… это табун… это дикий киргизский табун, который несется туда… к черту в зубы, на восток… к дьяволу… и… и… и хочет всем ржать про свое русское василетемновское направление. И пусть его… пусть… пусть его заберет черт.
— Удержать! — прошептал Кувырков.