- Ну, я благодарю бога, что он послал сострадание ко мне в твоё сердце, - скромно отозвалась гетера.
- Да; но только я всё-таки не введу тебя в мою пещерку, а впущу тебя только войти в огородочку.
- Всё равно, - для меня будет довольно и этого: лишь бы не съели меня звери.
Пустынник вытащил из частокола две плахи и, открыв лаз, впустил гетеру, не глядя в лицо ей, и опять задвинул лаз плахами, а ей сказал, чтоб она приютилась тут в этой загородке и не просилась бы далее в самую пещеру.
Гетера согласилась и дала ему обещание более его не беспокоить до утра, но едва прошло малое время и старец стал на ночную молитву, как она начала потихоньку постукивать в его дверь тонким пальчиком, а голосом нежно жаловалась, что её одежды слишком легки, а ночь становится будто очень холодна, и вот она сильно зябнет.
Старец выбросил ей через оконце своё ветхое рубище и сказал:
- Вот тебе, окаянница, всё, что у меня есть! Возьми это себе и помни, что больше теперь уже ничего для тебя нет! Укрой этим свою смрадную плоть и не мешай мне молиться.
Гетера его благодарила, и отбросив от себя прочь рубище пустынника, которое казалось ей столь же смрадным, как тому была смрадна её плоть, обещала быть спокойною и ничем более не нарушать его молений.
Но обещание это, разумеется, опять было неискренно, и спустя небольшое время, как только старец, начавший продолжать прерванную молитву, "устремил свой ум на высокая", беспокойная гетера опять начала к нему тихо стучаться и царапаться, напирая лёгким телом своим на узкую дверку его пещеры.
Старец смутился, потому что дверка, сколоченная его неискусными руками, была непрочна и во многих местах сквозилась.