- Какую же ещё большую тягость?
- А такую, что есть ли у тебя где содержать меня и детей, и чем кормить нас?
- Нет, у меня жилья нет и кормить вас нечем.
- Так как же ты смеешь меня звать?
- Я об этом не думал.
- Ты, верно, думал, что после можешь удалиться?
- Да, я вот именно так намеревался.
- Ну, так ты очень глуп, а ты вперёд знай, что женщины не для того только созданы, чтоб угашать в вас огонь вашей страсти, а что они имеют стыд и любовь к детям, и себя и своих детей оберегают и за виновником их рождения всюду готовы следовать. Осмелься-ка, тронь меня, я посмотрю, куда ты от меня денешься? Я пойду к твоему авве и скажу: авва! не давай ему ни хлеба, ни сочива и прогони его вон: я через него стала тяжёлою, и не могу больше гнуться, - пусть он идёт со мною и кормит меня, и вместе со мною питает и дитя, которое имеет родиться. Авва твой тебя и выгонит, а я тогда заставлю тебя полоскать вместо меня в воде портомойню.
- Ты меня вельми просветила, - отвечал монах.
- То-то и есть. Образумься. Если ты уж посвятился в монахи, то иди скорей в свой монастырь, а не стой по таким местам, где женщины моют на речке.