Нестор Игнатьевич слегка рванулся: маски висели крепко, как хорошо принявшиеся пиявки, и только захохотали.
- Ты не думаешь ли драться? - спросило его покрывало.
Долинский, ничего не отвечая, только оглянулся; конногвардеец, сопровождавший полонивших Долинского масок, рассказывал что-то лейб-казачьему офицеру и старичку самой благонамеренной наружности. Все они трое помирали со смеха и смотрели в ту сторону, куда маски увлекали Нестора Игнатьевича. Пунцовый бант на капюшоне Анны Михайловны робко жался к стене за колоннадою.
- Пустите меня бога ради! - просил Долинский и ворохнул руками тихо, но гораздо посерьезнее.
- Послушай, Долинский, будь паинька, не дурачься, а не то, mon cher {мой дорогой (франц.)}, сам пожалеешь.
- Делайте, что хотите, только отстаньте от меня теперь.
- Ну, хорошо, иди, а мы сделаем скандал твоей маске.
Долинский опять оглянулся. Одинокая Анна Михайловна по-прежнему жалась у стены, но из ближайших дверей показался голубой капюшон Доры. Конногвардеец с лейб-казаком и благонамеренным старичком по-прежнему веселились. Лицо благонамеренного старичка показалось что-то знакомым Долинскому.
- Боже мой! - вспомнил он,- да это, кажется, благодетель Азовцовых откупщик,- и, оглянувшись на висевшее у него на правом локте черное домино, Долинский проговорил строго:
- Юлия Петровна, это вы мне делаете такие сюрпризы?