- Куда? - крикнула матроска.- К милому? Обниматься? Теперь прости, мол, голубчик!
- А хоть бы и обниматься! - отвечала, проходя, Юлинька и исчезла за дверью.
- Ты у меня, Викторина, смотри! - заговорила, стуча ладонью по столу, матроска.- Если еще ты, мерзавка, будешь похожа на эту змею, я тебя, шельму, пополам перерву. На одну ногу стану, а другую оторву.
Викторина молчала, а Юлинька в это время именно обнималась.
- Это была шутка, я нарочно хотела попытать мою глупенькую Устю, хотела узнать, что она скажет на такое вовсе не похожее на меня письмо; а они, сумасшедшие, подняли такой гвалт и тревогу! - говорила Юлинька, весело смеясь в лицо Долинскому.
Потом она расплакалась, упрекала жениха в подозрительности, довела его до того, что он же сам начал просить у нее прощения, и потом она его, как слабое существо, простила, обняла, поцеловала, и еще поцеловала, и столь увлеклась своею добротою, что пробыла у Долинского до полуночи.
Матроска ожидала дочь и, несмотря на поздний для нее час, с азартом вязала толстый шерстяной чулок. По сердитому стуку вязальных прутиков и электрическому трепетанию серого крысиного хвоста, торчавшего на матроскиной макушке, видно было, что эта почтенная дама весьма в тревожном положении. Когда у подъезда раздался звонок, она сама отперла дверь, впустила Юлочку, не сказав ей ни одного слова, вернулась в залу, и только когда та прошла в свою комнату, матроска не выдержала и тоже явилась туда за нею.
- Ну, что ж? - спросила она, тяжело рассаживаясь на щупленьком креслице.
- Пожалуйста, не рвите чехла; его уж и так более чинить нельзя,-отвечала, мало обращая внимания на ее слова, Юлия.
- Не о чехлах, сударыня, дело, а о вас самих,- возвысила голос матроска, и крысиный хвостик закачался на ее макушке.