— Откройте же, господа, двери, — просил полковник.
— Откройте! — сказал, застегиваясь, ротмистр.
Двери отперли, и командир, очень мало нами любимый, вошел приятельски с редко посещавшей его лицо ласковой улыбкой.
— Господа! — заговорил он, не успев оглядеться, — у меня дома все благополучно, и я после пережитых мною тревожных минут вышел пройтись по воздуху и, зная ваше товарищеское желание разделить мою семейную радость, сам зашел сказать вам, что мне бог дал дочь!
Мы стали его поздравлять, но поздравления наши, разумеется, были не так живы и веселы, как полковник вправе был ожидать по тому, что узнал о тронувших его наших сборах, и он это заметил, — он окинул своими желтыми глазами комнату и остановил их на постороннем человеке.
— Кто этот господин? — спросил он тихо.
Ротмистр ему отвечал еще тише и сейчас же в коротких словах передал нашу смутительную историю.
— Какая гадость! — воскликнул полковник. — И чем же это кончено, или до сих пор еще не кончено?
— Мы все заставили его нас обыскать, и к вашему приходу остался необысканным только один корнет N.
— Так кончайте это! — сказал полковник и сел на стул посреди комнаты.