— Крошка ты милый!.. молодой, благородный!..
— Ангел ты мой чувствительный!.. Как тебя не любить было!
И всё так… Дворянки, купчихи, поповны, мещанки, горничные и хоровые цыганки — и особенно эти последние, как профессорины и жрицы трагического стиля в любви, — все лепечут дрожащими устами теплые словца и плачут о нем, как о лучшем друге, как о собственном возлюбленном, которого будто последний раз держат и ластят у сердца.
А всё ведь это женщины не ахти какие, и они Сашу совсем и не знали, может быть ни разу не видали и, пожалуй, может быть даже совсем ни за что и не полюбили бы его, когда бы знали его со всем, что в нем было хорошего и дурного. А вот тут, когда он «за благородство» да за «милое сердце», — тут уж нет ни минуты, чтобы рассуждать и отрезвлять себя каким-нибудь рассуждением, а надо причитать и плакать… Вон из тела душа просится…
Иннокентий однажды так всех тронул: вышел да вместо оратòрства говорит: «Он в гробе — давайте плакать», вот и все, — и слезы льются и льются из глаз. Это была какая-то общая трясовица сердец. Женщины вглядывались в проносимое мимо лицо Саши (там носят покойников в открытом гробе), и все находили его очень обыденное личико самым величественным и прелестным… «Так, говорят, и написано: „верность до гроба!“»
Что за дело, что, может быть, не совсем то было написано? Они читали то, что видели их глаза, — и этого довольно.
Тьмы низких истин нам дороже
Нас возвышающий обман.
Губы нервно дрожат, и лица мокры от слез; все нежны, все с ним говорят:
— Усни, усни, мой страдальчик!