— Вы дружны с этим вашим товарищем?
При этом он метнул глазами в сторону опустившегося Саши.
— Ну, разумеется, — отвечал я с легким задором молодости, усмотревшей в таком вопросе неуместную фамильярность.
Август Матвеич заметил это и тихо пожал под столом мою руку. Я посмотрел на его солидное и красивое лицо, и опять, по какой-то странной ассоциации идей, мне пришли на память никогда себе не изменяющие английские часы в длинном футляре с грагамовским ходом. Каждая стрелка ползет по своему назначению и отмечает часы, дни, минуты и секунды, лунное течение и «звездные зодии», а все тот же холодный и безучастный «фрон»: указать они могут всё, отметят всё — и останутся сами собою.
Примирив меня с собою ласковым рукопожатием, Август Матвеич продолжал:
— Не сердитесь на меня, молодой человек. Поверьте, я не хочу сказать о вашем товарище ничего дурного, но я немало жил, и его положение мне что-то внушает.
— В каком смысле?
— Оно мне кажется каким-то… как вам это сказать… феральным: оно глубоко меня трогает и беспокоит.
— Даже уже и беспокоит?
— Да, именно — беспокоит.