Купца нашего не было; он пошел в кузню. Мы с попутчицей сели и, слушая невыносимые стоны одинокой роженицы, рассказывали друг другу разные, известные нам случаи беспомощности больного сельского люда. Так прошло опять с полчаса. Роженица стала вскрикивать еще страшнее, да так, что уж вскрикнет, но на половине звука как-то голос у нее оборвется и замрет, и только по трескучему скрипу кровати слышно, как она дергается, закусив зубы, в жестоких муках.
Не выдержал я, пошел в избу. В избе только одна та же самая баба печку загребает.
— Что же, — говорю, — никто не идет к роженице?
Баба взглянула на меня и, продолжая загребать жар, проговорила: «Да кому идти-то, молодец?»
— Бабы где ж?
— Да нетути баб.
— Совсем в семье и баб нет?
— Нетути.
— Ну сама иди.
— Я боюсь.