Знал он или не знал, как там, на севере, в "чухонской столице", борются тогдашние самобытники и западники, — решить трудно, но очень мог и знать. Он уже давно влачился по дикастерским крыльцам и монастырям, а в монастырях политикою занимаются так же ревностно, как "всем тем, чем (по выражению митрополита Евстафия) им заниматься не следует".
Там все знают и иногда соображают весьма тонко: начинался 1730 год, и на горизонте восходила звезда Анны Ивановны, а за нею выплывал на хвосте «немец» Бирон…
Переезд «домой», о котором заговорили было при Петре II, делался недостаточным вздором, над которым начали уже подшучивать те, которые ещё так недавно сами об этом болтали.
"Немец" должен был войти в силу и значение, и "духовные вышнеполитики", конечно, примкнуть к нему. Москва и все московское пойдет на убыль, и люди "чухонской столицы", конечно, будут опять находить удовольствие делать всё, что можно сделать наперекор Белокаменной.
Кирилл, очевидно, сообразил «действо» разнообразных элементов, кои начали обнаруживать на русскую жизнь своё влияние, и пустил челобитную на Москву в Питер, и запросил как можно больше, — чисто по-московски, — "чтоб было из чего уступить".
Он знал, что "запрос в карман не лезет", а между тем побольше спросить, так люди растеряются и… как раз дадут то, чего не следовало.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Напоминаем, что политический момент был крайне острый, а в частной судьбе отца Кирилла наступал "последний день его красы". Приказный Пафнутиева монастыря Заломавин был человек крутой и отцу Кириллу не мирволил; он запер его с ломтем хлеба и кружкою воды в особливую келью и держал на замке. Так, вероятно, он хотел его проморить до пострига в монахи. Кирилле оставалось только лить слёзы и петь "жалостные калязинские спевы", сложенные подобными ему жертвами "подневольного пострижения":
Ах, и что же это в свете преуныло,
Преуныло, в большой колкол прозвонило.