— Точно так, Митрий Семеныч! Молодые к тебе поклониться приехали: прикажешь принять?
— Как же, как же, Тихон! Веди молодых; спасибо, что вспомнили.
— Ну, вот благодарение тебе, — отвечал Тихон и вышел снова в сени.
На санях в ту же минуту началось движение. Бабы, мужики вставали, отряхивались и гурьбою полезли в прихожую. Тем временем барыня подала мужу в руки целковый, себе взяла в карман полтинник, а детям раздала кому четвертак, кому двугривенный, а Маше, как самой младшей, дала пятиалтынный. Дети показывали друг другу свои монеты и толковали, как они их положат на тарелку, когда придет время «отдаривать» Настю.
Отворилась дверь в маленький залец, и выступила из передней Настя и рядом с ней опять страшно размасленный Григорий. Поезжане стали за ними. В руках у Насти была белая каменная тарелка, которую ей подали в передней прежние подруги, и на этой тарелке лежали ее дары. Григорий держал под одною рукою большого глинистого гусака, а под другою такого же пера гусыню.
Молодые вошли, поклонились и стали у порога, не зная, что им делать.
— Здравствуйте, друзья мои, Григорий Исаевич и Настасья Борисовна!
— Здравствуйте, Митрий Семеныч! — отвечали разом все поезжане.
— И с хозяюшкой твоей и о детками, — подсказал кто-то из-за двери.
Молодые оба молчали.