— Змея одна своих детей пожирает, — проговорила Настя, как будто подумала вслух.
— Что ты говоришь? — спросила Петровна, не расслышавшая слов Насти.
Настя ничего не отвечала; но, помолчав немного, опять, как бы невольно, проронила:
— Погубили мою жизнь; продали мое тело, и душеньку мою продадут. Выпхнули на позор, на муку, да меня ж упрекают, на меня ж плачутся.
Петровна продолжала плакать.
— Матушка! — крикнула Настасья, вскочив с лавки.
— Что, моя дочушка?
— Не рви ты моего сердца своими слезами! И так уж изорвали его и наругались над ним. Говори сразу, чего ты хочешь?
— Сядь, Настюшка.
Настя села.